пятница, 14 апреля 2017 г.

Траур в белом пальто. Как нам научиться переживать горе

2015-11-14 13:54:00
(с) Людмила Петрановская

Одна из дыр, оставшихся в нашем коллективном сознании после страшного 20 века – неумение горевать. Проведя несколько десятилетий в условиях, когда всех убиенных невозможно было не то что оплакать – даже пересчитать, даже узнать об их смерти, даже сказать о ней вслух, люди в нашей стране во многом утратили умение проживать траур так, чтобы горе могло делать свою работу по адаптации психики к новой реальности, к жизни после утраты.
Коллега рассказывала однажды, как на похоронах отца к ней подходили один за другим родственники и друзья и, крепко сжав ее плечи, говорили: «Держись!». Так, что на следующий день все болело. Другая знакомая, похоронив любимого мужа, буквально через три дня уже услышала от «соболезнующих»: «Ничего, ты молодая, еще выйдешь замуж, надо жить дальше». Ребенок, потерявший родителей или отобранный у них, попадая в приют, имеет все шансы в тот же день поехать в цирк (потому что шефы прислали автобусы и остаться с тобой тут некому: воспитатель едет со всей группой), а прямо завтра с утра отправиться в новую школу (в некоторых регионах это прямо предписано и проверяется). И ничего, что ты оглушен случившимся и ослеп от слез – «там отвлечешься, там интересно и весело, тебе понравится».
Между тем, все нормальные традиции проживания потери построены как раз на том, что человек освобождается от необходимости «держаться» и ему, наоборот, всячески помогают «расстраиваться». Его освобождают от бытовой суеты, позволяя полностью погрузиться в переживания, ему помогают плакать в голос профессиональные плакальщицы, ему предписывается избегать увеселений и «отвлечений». При этом традиция освобождает его от истощающих решений, не нужно думать и гадать, все заранее прописано: что есть, что надевать, куда ходить, куда нет, с кем общаться и какие слова говорить. Это очень важно для работы горя – иметь возможность оплакивать потерю в безопасном «коконе», создаваемом рамками ритуалов и поддержкой окружающих.
Если человек получает такую возможность, он проходит этот скорбный путь целиком, в конце концов выходя из мрака острого горя в светлую печаль и память, и тогда отношения с утраченными близкими, любовь к ним снова становятся для него ресурсом, а не вечно болящей раной в сердце. Получая возможность на время «уйти из жизни», символически проводив близкого человека «на ту сторону», прожив близкое соприкосновение со смертью, горюющий может потом вернуться в мир живых без вины и чувства, что он что-то не сделал для ушедших и не имеет права здесь быть.
И наоборот, если горевать стыдно, или опасно, или просто не до того, если горе «заморозить» требованиями «держаться», «отвлечься» и «жить дальше», человек вынужден отщепить какие-то части своей души, «заморозить» чувства, включить диссоциативную защиту, стать немножко мертвым – продолжая жить. Тогда горе остается внутри души этими отщепленными непрожитыми кусками, не отпуская годами и десятилетиями.
Результаты многолетней вынужденной диссоциации больших общностей могут внушать инфернальный ужас, как, например, жуткий рассказ о могильнике времен репрессий в Колпашево, который вскрылся неожиданно в 70-х. Люди уже следующего поколения оказались не способны по-человечески отреагировать на обнажившееся свидетельство массовых убийств: ни оплакать, ни защитить память жертв, ни подумать об их родных, ни, судя по всему, даже впустить в сознание, что именно видят и в чем участвуют. Они ушли от осознания трагедии в привычную «заморозку», механически выполняя распоряжения начальства.
Даже и сейчас, уже в 21 веке, кто из нас не испытывал растерянности, узнав, что у ближнего случилось горе? Мы не знаем, что сделать и что сказать, формулы соболезнования непривычны, ритуалы во многом утрачены, прощание с умершим при стандартной процедуре длится 15 минут, а потом все стараются поскорее выпить. Когда россиянин видит кадры общественного траура, такие как вереница черных катафалков, движущаяся по центральным улицам города, после гибели десятков голландцев при крушении Боинга, или стоящих на коленях вдоль обочин дорог жителей Западной Украины, которые провожают так машины с погибшими бойцами, ему это кажется чем-то «чересчур», «напоказ», «неестественным».
Но эмоциональное пространство не терпит пустоты, место запрещенного горя занимают другие чувства, кажущиеся более социально приемлемыми или «правильными». Это прежде всего праведный гнев, желание кого-то пристыдить. Поэтому каждая новая большая беда вызывает всплеск взаимных обвинений, охоты за «не так горюющими» и становится поводом для массового выгула белых пальто. А уж если трагедия окрашена политически…
(примеры в первоисточнике не сайте spektr.press)

Люди – социальные существа, мы нуждаемся друг в друге. Мы хотим встречать жизненные беды, чувствуя теплое плечо рядом, ведь все мы знаем, что беда эта – не последняя. Мы зажигаем свечу и нас греет, что это же делают еще тысячи людей, у которых те же чувства, что и у нас. Все это не вернет погибших, но объятия и ритуалы помогают живым остаться живыми. Да и все мы когда-то умрем и хочется знать, что вслед тебе будут слезы и свечи, а не каменное молчание и не свары, что твоих близких будут обнимать, а не обвинять. Что все будет по-человечески.

(с) Людмила Петрановская 


Комментариев нет:

Отправка комментария